Постмодерн по Лиотару

Это словечко много где появляется в рунете последние 20 лет, и почти всегда в негативной коннотации, с подачи “патриотических” ресурсов. Вот очередной убойный наркотик косит людей - это все ПОСТМОДЕРН ваш проклятый! Геи вышли на гей-парад - опять постмодерн. Политики несут какую-то пургу с экрана - постмодерн, что поделаешь. Дети смотрят ролики про скибиди-туалет и кидают друг другу мемасы с бомбардиро-крокодилло - ну это явно постмодерн виноват, кто ж еще.

Создается впечатление, что под этим словом собрали все то плохое, что вываливается на людей с экранов ТВ и смартфонов, все язвы современности, которая отменила теплый ламповый мирок “а вот раньше-то …” и превращает все вокруг в киберпанк, как его представляли в 80-е в голливуде.

Я лично впервые услышал это слово где-то в начале нулевых, когда мой знакомый начал с восхищением рассказывать про книжки Пелевина, и сказал что тот “пишет в стиле постмодерн”. Пояснить, что это значит, он отказался, к сожалению.

Надо разобраться, что это за зверь такой, откуда он взялся, и надо ли с ним бороться.

Помогать нам будет Жан-Франсуа Лиотар, французский философ-постструктуралист, который продвигал это понятие в научных работах всю свою жизнь. Прочитал я “Постмодерн в изложении для детей: Письма: 1982-1985”, потом просмотрел по диагонали еще несколько его работ (“Состояние постмодерна”, “Распря”, “Нечеловеческое: беседы о времени”) и решил даже написать статейку, т.к. наконец появилось ощущение, что я кое-что про постмодерн понял.

Будет много философского душнилова и цитат, поехали.

TL; DR

Постмодерн - это состояние перманентного кризиса метанарративов.

Каждое слово в этой фразе настолько многозначное, что надо потратить некоторое время для постижения контекста.

Что такое метанарратив

Для начала давайте разберемся, что такое просто нарратив. Если перевести narration с английского, то это всего лишь “рассказ” или “повествование”. Рассказчик создает у нас в голове некую историю, соединяя описания разрозненных событий в нечто, имеющее смысл и финал. Нарратив - это та же история, в которой события образуют хронологическую последовательность и связаны причинно-следственными связями, т.е. образуют фабулу. Фабула - это именно финальная цепочка событий, собираемая в нашей голове под действием сюжета рассказа. В сюжете автор может переставлять события местами, устраивать героям флешбеки, умалчивать о чем-то и т.п. , но после завершения рассказа мы таки познаем некую фабулу с достаточной степенью полноты.

Поль Рикер утверждал, что даже наше самосознание проявляется в форме рассказа о себе самому же себе, и назвал это “нарративной идентичностью”. Его идея, что внутри нас как-бы “два рассказчика”, один отражает память о себе неизменном в данном физическом теле, а второй рефлексирует об изменениях, принятых решениях, и они постоянно друг с другом “разговаривают”.

Эта наша любовь к рассказам позволяет говорить о том, что нарративы, или, если точнее, “нарративизация” - это наша естественная склонность искать объяснения событиям, которые мы наблюдаем, путем их связывания в одну большую историю, и попытка предсказывать таким образом будущее. Может быть, это было одно из наших эволюционных преимуществ с глубокой древности, и теперь это неотъемлемая часть нас.

Можно пойти еще дальше и сказать, что если реальность, с которой мы соприкасаемся, почти всегда выражается нарративами, то нарративы - это и есть ВСЯ наша реальность, доступная мозгу для непосредственной обработки. Хотя это скорее перебор, т.к. в эту схему немного не вписываются образное/ассоциативное мышление, логика с математикой и чувственное восприятие, и весьма сложно их доли посчитать в процентах, но нарративы здесь точно занимают ведущую роль.

Нарратив сам по себе ничего не говорит нам о своей достоверности или какой-то объяснительной ценности. Мозг с легкостью придумывает фейковые объяснения и создает странные высосанные из пальца причинно-следственные связи, если налетает на слепые пятна в событиях или знаниях, и с этим связаны почти все наши когнитивные искажения.

Метанарратив же - это, по Лиотару, большой Рассказ с большой буквы Р. То есть некоторые нарративы настолько круты, что составляют для нас комфортное описание реальности от начала времен до конца света, расписывают роли нас, как героев драмы, и дают каждому по финалу, который мы заслуживаем, следуя правилам этого рассказа.

Метанарративами, являются, к примеру

• все мировые религии
• разные квазирелигиозные идеологии, как проекты мироустройства, например марксизм, либеральный гуманизм, “прогрессизм” и т.п.
• идеи Просвещения, которые нашли отражение в текущей организации научного сообщества

У всякого метанарратива есть особенности, которые точно позволяют его отличить от обычных историй:

• Универсальность. Метанарратив заявляет, что описывает “все про всех” - дает абсолютные основания для знания, морали и развития. К примеру, если в постановке вопросов встречаются словечки вроде “Все люди хотят X” или “Всем людям нужно Y”, то это оно.

• Легитимация: Он обычно оправдывает существующие институты, власть и принятую в обществе картину мира (“Мы верим в X - значит, любые жертвы ради X оправданы”, “Наша великая прогрессивная партия Y ведет нас всех в светлое будущее” и т.д.).

• Обоснование и смысл. Метанарратив обычно объясняет, почему мир устроен так, как он устроен, и придает смысл историческим событиям, показывая их как шаги к некой “цели” (спасение души в христианстве, создание справедливого общества в марксизме, достижение универсального разума в Просвещении и т.д.).

Проще говоря, метанарративы заявляют, что у каждого события есть свое место, у каждого героя - роль, а у всего человечества - как-бы сюжетная арка с моралью.

Что такое “модерн”?

Модерн (по Лиотару) - это исторический период доминирования метанарративов.

Вообще, слово “модерн” очень многозначное, и важно не запутаться в трактовках, к примеру, “эпохи модерна”, “модернизма” или там “модернизации” - в общем случае это будут разные контексты и разные значения. Мы будем тут иметь в виду “эпоху модерна”, которая интерпретируется постструктуралистами через социальную науку.

Авторы совершенно по-разному определяют границы этого периода, как и его признаки, но все сходятся, что модерн имеет некое отношение к индустриализации и переезду населения в города из деревень. Условно, модерн доминировал в западной Европе со средневековья до новейшего времени (начала 20-го века). Локализация важна, потому что где-то в мире модерн все еще на полном ходу прямо сейчас, пока отдельные страны заезжают в индустриализацию, а где-то в Африке он может быть, даже еще не наступил в полной мере.

Модерн можно охарактеризовать как время рационализации жизни человека, в отличие от предшествующего ему периода традиционного общества, которое жило по расписанному календарю с рождения до смерти в стиле “делай так, как делал твой дед, и вопросов не задавай мне тут”.

Лиотар больше напирает не на экономику, а на жизненную философию “модернизированного населения”:

Когда … метадискурс прибегает эксплицитным образом к тому или иному великому рассказу, как, например, диалектика Духа, герменевтика смысла, эмансипация разумного субъекта или трудящегося, рост богатства и т. п., - то науку, которая соотносится с ним, в целях самолегитимации решают назвать “модерном”.

Ну и понятно, что пост-модерн как-бы “отменяет” модерн и идет ему на смену.

Почему у метанарративов кризис?

На первый взгляд - вроде все в порядке. Христианство как было, так и остается живым, миллионы людей продолжают верить и жить по его канону. Наука каждый год добавляет гигабайты новых знаний, метод стабилен, публикации идут, гранты пилятся. Капитализм вообще чувствует себя отлично: растет, расширяется, строит торговые центры даже в пустыне, а народы соревнуются по ВВП, как будто это олимпийские игры.

Лиотар поставил три вопроса, подвергающие сомнению красивую картину.

Вопрос о всеобщей истории

Первый вопрос, который ставит Лиотар в главе “Послание о всеобщей истории”:

…можем ли мы сегодня продолжать организовывать лавину событий, которую обрушивает на нас мир, человеческий и нечеловеческий, подверстывая их под Идею всеобщей истории человечества?

Он утверждает, что на протяжении нескольких последних столетий мышление и действие управляются одной глобальной идеей освобождения. Она может по-разному быть реализована в каждом метанарративе “эпохи модерна” и ей дают разные имена

…в христианском рассказе о первородном грехе и спасении через любовь, просвещенческом рассказе об освобождении от невежества и рабства через познание и равенство, философско-спекулятивном рассказе о реализации всеобщей Идеи через диалектику конкретного, марксистском рассказе об освобождении от эксплуатации и отчуждения через социализацию труда, капиталистическом рассказе об освобождении от бедности через техно-промышленное развитие.

но все они сходятся в том, что

…помещают приносимые событиями данности в поток истории, чья цель, если даже остается недосягаемой, именуется всеобщей свободой, окончательным искуплением всего человечества.

Т.к. говоря иными словами, все события, которые происходят, метанарратив собирает в некую общую Историю, у которой, по описанию, будто бы есть конкретное заданное направление, и она работает как единый организм, играя этими отдельными “событиями”, как мускулами. Все происходящие события становятся будто бы подчинены некоему “божественному закону” или “объективному закону диалектики”, или еще какому описанному порядку вещей, и метанарративная История пытается найти между ними причинную или структурную связь, даже если между событиями сотни лет и огромные расстояния.

И получается, что у всей этой Истории есть некое утопическое глобальное задание: мы возьмем и принесем человечеству счастье всем и каждому, пусть никто не уйдет обиженным. Да-да, прямо как тот чувак в “Пикнике на обочине” Стругацких, можете почитать, что с ним случилось прямо после произнесения этих слов.

В общем, Лиотар этот вопрос о всеобщей истории поставил, но отвечать напрямую не стал, сославшись на то, что не готов его обсуждать в философском ключе, (хотя по духу его учения, ответ все же “нет”), вот как он комментирует:

Когда говорят “Можем ли мы продолжать организовывать и т. д.”, то даже если ответ (подсказанный либо спонтанный) отрицателен (“мы не можем”), по меньшей мере признают, что есть некое «мы», способное помыслить или почувствовать эту прерывность либо непрерывность.

В связи с этим второй вопрос Лиотара, о том, кто такие эти “мы”, которые собираются быть проводниками Истории метанарратива в жизнь.

Вопрос о “мы”

Как я понял, лиотаровское “мы” - это, на старте, актив, передовая группа мыслителей, политиков, молодых реформаторов и просто рядовых активистов или даже представителей богемы, которые обладают некими возможностями по управлению массами (ЛОМы?) и могут влиять на ход социальных событий через убеждение или силу. Но этот актив по мере прогресса метанарратива, как круговой волны, должен постепенно вобрать в себя всех людей на Земле без исключения.

Если история человечества - это постоянное движение к освобождению, то предполагалось, что со временем все “третьи”, то есть те, кто пока вне основного активного сообщества и неспособны на равных говорить и действовать, будут включены в общее “мы”. Тогда останутся только “я” и “ты”, то есть равноправные субъекты, делящие между собой слово, смысл и власть.

 Вообще, место первого лица отмечено в этой традиции как место владения словом и смыслом: пусть народ возьмет политическое слово, рабочий - социальное, бедняк - экономическое, пусть единичное охватит всеобщее, и пусть последний станет первым.

В реальности же никакого всеобщего “мы” так и не произошло. “Третьих” по-прежнему полно - это и миноритарные группы, и “чужие”, и те, кто не вписался в красивую картину модерна: деклассированные, мигранты, маргиналы, те, кого не услышали. А те, кто реально принимает решения, формирует смыслы и задает движение - это часто довольно узкий, привилегированный круг.

Но модерн все равно убаюкивает: “Подождите еще чуть-чуть - скоро все будут включены, все сольются в единое человечество”. Только это “скоро” все никак не наступает. И вот между этой мечтой о грядущем братстве и холодной реальностью накапливается напряжение.

Если идея “истории человечества” как пути к свободе становится недостоверной, то и наше “мы-в-будущем”, выросшее из этой надежды на всеобщее освобождение, перестает быть прежним. Нужно либо пересмотреть саму структуру “мы”, либо рискуем скатиться к “тирании” или “меланхолии”.

• Тирания - когда “мы” больше не верит в универсальное освобождение, но продолжает действовать ради своего эгоистичного интереса, исключая “третьих” из метапроекта окончательно и даже подавляя их силой

Тут Лиотар вспомнил террор нацистов, чье обоснование в принципе не было доступным всем, как и выгода не разделялась всеми. Быть арийцем можно было только по праву рождения, а всяким унтерменшам не было места в прекрасном новом мире.

• Меланхолия - когда «мы» продолжает тосковать по утраченному идеалу всеобщей свободы и не находит нового смысла.

Лиотаровская меланхолия - это не просто грусть или ностальгия, а специфическое экзистенциальное состояние, возникающее исключительно при кончине модерна, когда субъект теряет ориентир, но остается привязанным к нему эмоционально, не обретая новой точки отсчета.

Самые ушибленные меланхолией - это, наверное, поколение, у которого молодость пришлась на середину 80-х (начиная с перестройки) и начало “лихих девяностых” в пост-СССР, и которые прониклись идеалами свободного рынка и либеральной демократии. Все были уверены, что как только развяжут невидимую руку рынка и введут свободные выборы, так сразу и наступит всеобщее изобилие и благолепие. Эта вера была по сути типичным метанарративом модерна, и даже немного карго-культом - ожидалось, что переход к свободе автоматически приведет ко всем бонусам “первого мира”. Разочаровавшиеся испытывают именно лиотаровскую меланхолию, они понимают, что старые идеалы больше не работают и не вернутся, но одновременно не могут найти новый смысл, который бы заменил прежнюю веру. Тоскуют по утраченным надеждам, продолжают возвращаться к ним в разговорах, текстах и воспоминаниях, хотя прекрасно осознают, что вернуть тот идеал невозможно.

Еще сейчас, к примеру, многие увлекаются ретрофутуризмом, и, может быть, не просто так, а потому что пытаются вспомнить или понять утраченные ощущения людей от ожидания светлого будущего. Самое смешное, что “пытаются вспомнить” это ощущение молодые люди, которые родились уже в эпоху скепсиса и цинизма нулевых, т.е. когда от мечты уже и следа не осталось в головах.

Вопрос о возможности

Лиотар вполне обоснованно сомневается, что человечество в своем текущем состоянии вообще способно вытянуть такой масштабный и сложный проект, как всеобщее освобождение.

В наших ли возможностях, в наших ли силах и умениях продолжать современный проект? Самим вопросом предполагается, что современный проект требует силы и умения, чтобы поддерживаться, каковых нам, возможно, не достает. Подобное прочтение должно подтолкнуть к исследованию этой немощи (défaillance) современного субъекта

Тут можно было бы возразить, что недостающие “силы и умения”, в конечном счете, можно было бы со временем получить через накопление знаний и усиления функционала техносферы. К примеру, неокоммунисты, вооруженные датацентрами и распределенными системами роботизации, контроля и обратной связи, наверное, могли бы уже сейчас построить эффективную мировую плановую экономику, которая и не снилась позднему СССР.

Но, Лиотар указывает также на некоторые более фундаментальные ограничения, самыми серьезными из которых являются

• принципиальная несовместимость языковых игр
• всеобщее подозрение к большим объяснительным схемам
• “нечеловеческое” и техно-научный прогресс все больше уходят от нашего контроля

Углубимся в каждое ограничение более детально.

Языковые игры Витгенштейна и их несовместимость

Людвиг Витгенштейн в 1930-х годах написал работу “Философские исследования”, в которой ввел идею языковых игр, которая заключается в том, что язык функционирует при выполнении разнообразной деятельности в рамках социальных контекстов, которые рассматриваются как игры.

Он утверждал, что понимание языка зависит от общих соглашений и конвенций (часто скрытых), которые существуют в рамках каждой языковой игры.

У него интересная теория с хорошей аргументацией и понятными примерами, при желании можете о ней почитать специальные статьи или самого Витгена. Но нам в ней интересно только то, что теория языковых игр подразумевает значительную трудность преодоления этого скрытого контекста, если мы собираемся делать перевод смыслов из одной языковой игры в другую.

Вот как об этом писал американский лингвист и автор описания языка народа пирахан, Дэниел Эверетт, в книге “Не спи - кругом змеи!”:

Раньше я думал, что если как следует постараться, то можно увидеть мир глазами других и тем самым научиться больше уважать взгляды друг друга. Но, живя среди пираха, я осознал: наши ожидания, культурный багаж и жизненный опыт порой настолько разнятся, что картина общей для всех действительности становится непереводима на язык другой культуры

Этот концепт взял за основу Лиотар, и развил в своей книге “Le Différend” 1983 г, которую у нас переводят как “Распря” или “Спор”, в зависимости от издательства.

Лиотар вводит понятие “распри”, как конфликта, возникающего между двумя сторонами, который не может быть разрешен ввиду отсутствия единого правила суждения, применимого к обеим позициям. И само существование такого правила или критерия заведомо невозможно, поскольку стороны являются участниками разных языковых игр и не имеют общего “нормативного поля”.

А достижение своеобразного согласия или компромисса на столь широком плане всегда тяготеет к террору, поскольку невозможно достичь консенсуса относительно правил для всего разнообразия языковых игр.

Всеобщая история человечества должна быть рассказана в жанре нарратива… Тогда понадобились бы адресаты, которые сами были бы “универсальными”.

Универсализация нарративных инстанций невозможна без конфликта. Традиции взаимно непрозрачны. Контакт двух сообществ - это сразу же конфликт.

Проще говоря, метанарратив утверждает, скажем, некое универсальное понятие “справедливости”, которое должно стать общим для всех людей на планете, опираясь на идею рациональности и всеобщего согласия. Формально - все с этим соглашаются, устраивают слет актива со всего мира, прорабатывают все вопросы и записывают все это в декларацию на 100 страниц. Но вскоре выясняется, что даже такое, казалось бы, общее понятие, как “справедливость”, в реальности понимается радикально по-разному в зависимости от контекста: в городе и деревне, в разных странах, в разных языках и культурных традициях.

Возникает скрытый и неразрешимый конфликт (распря), который с виду никто не замечает: ведь на бумаге все согласовано, написано, подписано, даже “учтены интересы меньшинств”. Однако как только начинается реализация, выясняется, что каждый участник договора мыслил внутри своей языковой игры, и трактовал общее понятие через собственный дискурсивный режим. В итоге - реализация не соответствует ничьим ожиданиям, либо она вызывает насилие по отношению к локальной логике участников.

И вот тогда - те, кто выступает как “солдаты метанарратива”, административно исполняющие универсальный проект, говорят: “все же записано и утверждено, чего ж тебе еще надо, собака?” И вместо диалога включается прямой принудительный механизм: давление, исключение, подавление, потому что другие интерпретации попросту не слышны в рамках универсального языка.

Я считаю, отличный пример лиотаровской распри на международном уровне - экспорт ЛГБТ-прав в страны с традиционной культурой.

Западный либеральный мир ( в частности, ЕС и США) опирается на, на мой взгляд, вполне метанарративный дискурс: каждый человек обладает неотъемлемыми правами независимо от культуры, пола, ориентации и религии. Установки следующие:

1. Права человека универсальны
2. Государства обязаны обеспечивать равные права всем гражданам
3. За нарушение этих прав - санкции

В этом контексте выражения вроде “однополые браки”, “защита трансгендерных персон”, “прайды” - это проявление справедливости.

Во многих странах Азии, Африки, Восточной Европы, Ближнего Востока и прочих - категория “гендера” и “ориентации” как индивидуальной идентичности не встроена в общественный дискурс. Там нет языка, с помощью которого можно было бы выразить те же самые понятия. “Индивидуальность” может быть полностью подчинена семье или общине/тейпу. Роль мужчины и женщины сакрализована, к примеру, ортодоксальной религией. Секс и гендер не выражаются как автономный политический вопрос и так далее. Т.е. в их системе слова вроде “прайд” или “гендерная идентичность” непонятны, а попытка их внедрения воспринимается как угроза смысловой ткани культуры.

Один актор говорит: “Если ты отказываешь ЛГБТ в равных правах - ты совершаешь несправедливость.”

Второй актор: “Если ты навязываешь нам ЛГБТ-повестку - ты разрушаешь наш образ мира и совершаешь насилие над нашей культурой.”

Каждая сторона говорит в своем жанре дискурса, и между ними нет “общего судьи”. Если универсальный дискурс подавляет традиционный - он порождает новую несправедливость, невидимую в собственном языке.

Лиотар в итоге делает вывод, что для того, чтобы избежать террора, консенсус, достигнутый по поводу правил, определяющих каждую игру, и допустимых в ней приемов, должен быть локальным и подверженным возможному расторжению.

Подозрение к большим нарративам

В книге “Состояние постмодерна” Лиотар пишет:

Упрощая до крайности, мы считаем “постмодерном” недоверие в отношении метарассказов. Оно является, конечно, результатом прогресса науки; но и прогресс в свою очередь предполагает это недоверие. С выходом из употребления метанарративного механизма легитимации связан, в частности, кризис метафизической философии, а также кризис зависящей от нее университетской институции

Т.е. то, что люди перестали доверять метанарративам и их легитимации, Лиотар связывает в основном с наукой, которая с конца 19 века сначала сама перестает нуждаться в универсальном философском оправдании (таком как “ради прогресса человечества”, “ради Истины” и т.д.). Наука показала, что можно строить рабочие гипотезы, технологии и открытия без обращения к большим мифам, и тем самым разрушилась иллюзия, что есть один общий смысл у всех знаний.

Честный ученый должен в итоге откровенно заявить хотя бы самому себе “Мы не обещаем истины о мире в целом. Мы лишь даем рабочие модели”.

По моему личному мнению (может не совпадать с Лиотаром), марксисты за всю историю своей борьбы посеяли много зерен недоверия к метанарративам, так как вскрывали доселе скрытые от простого человека механизмы власти, и показывали, что история и великие идеи (справедливость, спасение, и прочие) часто были просто орудием господства, а не “истинным путем человечества”. Хотя в итоге марксизм и сам из научной теории превратился в метанарратив, о чем Лиотар писал в том же “Состоянии постмодерна”:

Марксизмом руководит другая модель общества (и иное понимание функции знания, которое может быть в нем произведено и получено). В основе этой модели лежит борьба классов, которая сопровождает вклад капитализма в традиционное гражданское общество. Здесь невозможно обойтись без перипетий, которые занимают общественную историю, политику и идеологию в течении более века. Достаточно напомнить об итоге, который сегодня можно подвести этим перипетиям, ибо судьба их известна: в странах с либеральным или прогрессивно-либеральным правлением происходит преобразование этой борьбы и ее руководителей в регуляторы системы; в коммунистических странах происходит возвращение, под тем же именем марксизма, тоталитарной модели и ее тоталитарных последствий, а борьба, о которой идет речь, просто лишена права на существование.

После марксистов на это поле пришел Фуко с друзьями и довели тему власти и ее манипуляций до логического завершения - радикализировали сомнение, сделав анализ власти и знания центральной темой постструктурализма.

В “Постмодерне в изложении для детей” Лиотар также акцентируется на роли ужаса двух мировых войн 20 века как основном триггере недоверия. Нацистские лагеря смерти радикально подорвали у большинства веру в метапроекты. В связи с этим он часто упоминает о необходимости “анамнеза травм”, которых полна история, т.е. проработки болезненной памяти. Вместо этого европейская мысль после войны просто впала в ступор и все метанарративы как-бы встали на паузу, которую Лиотар назвал “нацистской паузой”:

Всем этим ранам можно дать конкретные имена. Они испещряют поле нашего бессознательного, точно некие тайные препоны для безмятежного осуществления “современного проекта”. Под предлогом охраны этого проекта мужчины и женщины моего поколения в Германии вот уже 40 лет навязывают своим детям молчание по поводу “нацистской паузы”. Этот запрет, противостоящий анамнезу, может служить символом для всего Запада.

В итоге, теперь любая попытка продать людям очередную “великую идею” будет воспринята со скепсисом у тех, кто хоть немного учил историю, и знает, что у “больших идей” бывают большие и неприятные последствия.

Проблема “Нечеловеческого”

Лиотар вводит понятие “нечеловеческого” и очень подробно анализирует эту проблему в книге “Нечеловеческое: беседы о времени” 1988 г. (перевода на русском я пока не нашел, есть только на английском).

Сам термин “нечеловеческое” он определяет с двух противоположных сторон:

1. Нечеловеческое - это вся совокупность “систем развития”

Весьма сложно описать эти системы в общем смысле. Представьте себе, к примеру, производство компьютеров. Это огромный комплекс заводов, которые связаны друг с другом цепочками поставок, все это встроено в мировую транспортную систему, в процесс вплетены айтишные компании, которые делают программы для всего цикла проектирования и разработки печатных плат, микропроцессоров, и прочих компонентов. Миллионы человек занятые в этом деле, как винтики, и никто даже не пытается ее осознать целиком.

Вся эта система производства обладает автономной динамикой развития, в том плане, что ее не волнуют никакие высшие цели, вроде освобождения и справедливости для каких-то там людей, она работает, исходя лишь из своих собственных критериев эффективности: ускорения, миниатюризации, удешевления себестоимости, и прочего.

Система всячески стремится убрать случайность и непредсказуемость через алгоритмы, программы, дублирование, шардинг и прочие сложные инженерные решения.

Программа, в отличие от проекта, кажется сегодня способной лучше справляться с вызовом усложнения. Но программа стремится нейтрализовать непредсказуемые последствия, порождаемые свободой человеческого проекта

Развитие требует экономии времени. Быстрая скорость - значит быстрое забвение: запоминать только то, что полезно. Напротив, писание и чтение, движущиеся назад к неизвестному внутри, медленны. Поиск потерянного времени - противоположность ускорению и сокращению

Система развития не заботится о прошлом, ей важен только текущий момент. Чем она сложнее и “интернациональнее”, тем проще она будет в плане культуры обмена информацией, просто потому, что индус и китаец должны вместе быстро и четко решать операционные задачи, сводя к минимуму ошибки понимания. Вместо сложной человеческой культуры здесь появится “производственный стандарт”, которому надо следовать для максимальной эффективности.

Новые технологии … подрывают культурные аппараты, которые прежде сохраняли коллективную память. Они заменяют ее мгновенным, обезличенным обменом информации, не привязанной к месту и истории. Это ведет к исчезновению локального опыта и к стереотипизации мышления

Все это приводит к тому, что человек в этой системе становится обезличенным легко заменяемым элементом, который должен просто обрабатывать сигналы от системы и быстро принимать решения.

Наука, которая вплетена в производство, лишается статуса поиска “всеобщих истин”, она сфокусирована на решении конкретных задач, которые ей поставляются самой системой.

Все это приводит к тому, что человек утрачивает возможность контролировать процессы, даже если он CEO корпорации производства чипов или сидит в совете директоров. Т.е. на уровне глобального менеджмента руководители все чаще оказываются не архитекторами развития, а просто операторами системных потоков, подчиняясь логикам оптимизации и роста. Метапроект модерна полностью заменяется программой: нужно просто адаптироваться к потокам развития, а не направлять их.

Происходит разрыв связи между прошлым, настоящим и будущим, а значит никакая метаистория в пределах системы развития невозможна.

2. Нечеловеческое - это все непонятное и иррациональное в самом человеке, которое делает его несамотождественным

На первый взгляд, это нонсенс, как может быть нечеловеческое внутри человека, если оно уже его часть? Но тут, как обычно бывает в философии, Лиотар свободно переопределяет привычные слова и нагружает их иным смыслом.

Как я понял, лиотаровский “человек” - это модерновый конструкт, продукт культуры. Просвещение и гуманизм создали определенный образ человека: разумного, автономного, морального субъекта, стремящегося к истине, свободе и прогрессу. Т.е. тут “человек” - это как-бы рациональная часть нашего организма, которая обучена языку и имеет возвышенные стремления.

Подозрение, которое они выражают, двойственное: а что, если люди в смысле гуманизма находятся в процессе превращения в нечеловеческих (это первая часть)? И (вторая часть) - а что, если то, что “свойственно” человечеству, уже изначально населено нечеловеческим?

Под “нечеловеческим в человеке” понимается, к примеру, фрейдистское бессознательное, которые не поддается напрямую разумному контролю: агрессия, влечение к танатосу, сексуальность, иррациональные страхи и прочее.

То, что делает нас людьми - язык, память, история, мораль - все это появляется как попытка укротить то, что внутри неподвластно оформлению.

Но любимое лиотаровское “нечеловеческое” - это т.н. “детсткость” (ничего общего с детством как периодом жизни), та часть человека, которая не поддается рационализации и программированию. Это радикальная открытость к невозможному, непредсказуемому, неформализуемому. Нечто, что не удается усмирить системой, и потому это не просто этап развития, а структурный элемент субъекта, дающий шанс на инаковость, сопротивление и независимое мышление.

По лиотару, эта форма нечеловеческого внутри человека - не враждебная, а спасительная.

И наконец, поскольку само развитие отнимает у анализа и практики всякую надежду на альтернативу системе, поскольку политика, которую “мы” унаследовали от революционных форм мысли и действия, оказывается сегодня избыточной (и будь то повод для радости или для сожаления - это уже другой вопрос), вопрос, который я здесь поднимаю, прост: что еще остается от “политики”, кроме как сопротивление этому нечеловеческому? И чем еще можно сопротивляться, как не долгом, который каждая душа заключила перед той жалкой и восхитительной неопределенностью, из которой она была рождена и продолжает рождаться? - то есть перед другим нечеловеческим.

Этот долг перед детством - невозможно погасить. Но достаточно не забывать о нем, чтобы сопротивляться и, возможно, не быть несправедливым. Именно на письме, мышлении, литературе, искусстве лежит задача отважиться свидетельствовать об этом долге.

Короче говоря “детство” - это бунт против рационализма, и Лиотар считал, что легально выражаться он будет в основном через новаторское искусство и литературу.

Когда я читал эту часть, то сразу вспомнил одну из моих любимых книжек “Записки из подполья” Достоевского, где он такими же словами писал об этой детской иррациональности. Следующий фрагмент, на мой взгляд, настолько хорошо отражает идеи Лиотара, что я приведу его полностью:

Мало того: тогда, говорите вы, сама наука научит человека (хоть это уж и роскошь, по-моему), что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика; и что, сверх того, на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следственно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет и жить ему будет чрезвычайно легко. Все поступки человеческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы логарифмов, до 108 000, и занесены в календарь; или еще лучше того, появятся некоторые благонамеренные издания, вроде теперешних энциклопедических лексиконов, в которых все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений.

Тогда-то, - это все вы говорите, - настанут новые экономические отношения, совсем уж готовые и тоже вычисленные с математическою точностью, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы. Тогда выстроится хрустальный дворец. Тогда… Ну, одним словом, тогда прилетит птица Каган. Конечно, никак нельзя гарантировать (это уж я теперь говорю), что тогда не будет, например, ужасно скучно (потому что что ж и делать-то, когда все будет расчислено по табличке), зато все будет чрезвычайно благоразумно. Конечно, от скуки чего не выдумаешь! Ведь и золотые булавки от скуки втыкаются, но это бы все ничего. Скверно то (это опять-таки я говорю), что чего доброго, пожалуй, и золотым булавкам тогда обрадуются. Ведь глуп человек, глуп феноменально. То есть он хоть и вовсе не глуп, но уж зато неблагодарен так, что поискать другого, так не найти. Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить! Это бы еще ничего, но обидно то, что ведь непременно последователей найдет: так человек устроен. И все это от самой пустейшей причины, об которой бы, кажется, и упоминать не стоит: именно оттого, что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея). Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, - вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо - одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела.

Все метанарративные проекты модерна всегда строились на подавлении этого “детского каприза”. Но именно этот каприз - и есть то, что делает нас живыми, непредсказуемыми, непросчитываемыми. Это не ошибка, а необходимость, без которой вся человеческая культура превращается в мертвый алгоритм.

Подведем итоги по всему “нечеловеческому”.

Лиотар считал его одной из самых серьезных причин невозможности полного возврата к метанарративам, потому что метанарратив требует цельного субъекта и контроля над реальностью. Т.е. модерну для функционирования нужно унитарное человечество и рациональная “сцена”, на которой все работает с математической точностью.

Человек уже не может представить себя единым актором истории, потому что он сам расщеплен между разумом, иррациональными желаниями, страхами и встраиванием в техно-системы развития. И любая попытка написать новую “историю прогресса” должна теперь учитывать эти неконтролируемые силы, а они не вписываются в привычные категории добра, истины, свободы.

Чтобы построить метаисторию, нужно как-то включить “нечеловеческое”, а это почти невозможно без радикальной перестройки самой идеи метаистории.

И как теперь жить?

Все, что Лиотар пишет, поначалу кажется очень депрессивным. Нам пришлось жить в очень непростое время, когда умерла мечта о всеобщем освобождении и слиянии всех людей в едином порыве братолюбия. У каждого из нас был в голове свой образ “светлого будущего”, но их объединяет одно - все они не сбудутся.

Найти здесь оптимизм - сложная задача, и людей еще долго будет тянуть “вернуть все взад”, откатить этот грустный апдейт реальности и окунуться в очередной метанарратив, которые периодически будут поставлять нам “лидеры общественных мнений” с экранов ТВ и смартфонов.

Лиотар на этот счет писал об анамнезе и принятии неопределенности как нормы, а не как катастрофы (из книги “Нечеловеческое: беседы о времени”):

Необходимо попытаться понять эту трансформацию системы, без пафоса, но и без небрежности. Следует признать, что мышление, не принимающее ее во внимание, которое ‘воздвигает’ описания - даже контрфактические, то есть идеальные или утопические, - как если бы ничто не мешало их реализации или истинности сегодня, как и двести лет назад, - не последовательно."

Термин “постмодерн” использовался - скорее плохо, чем хорошо - чтобы обозначить нечто в этой трансформации.

Лиотар предупреждает, что мир больше не поддается простому объяснению - ни политическому, ни научному, ни религиозному. Универсальные схемы больше не работают. Наступила эпоха множественности, фрагментации и непрозрачности процессов. И с этим нельзя бороться с помощью прежних глобальных и простых решений, а только принимать, потому что простые решения - это уже насилие. Они насильственны потому, что принуждают реальность соответствовать логике, которая ей больше не принадлежит.

Лучшее, что мы можем в текущих условиях сделать - это заниматься любым творчеством как формой сопротивления повторяющимся попыткам возврата метанарративов, и восстановить в себе “детскость”. Это не значит впасть в инфантилизм, а отказаться быть программируемым, перестать жить в режиме пользы. Спонтанность, игра, внимание к “бесполезному” - это способ выживания без системы.

Если вы видите, что другой говорит на другом языке, не пытайтесь его переубедить (потому что увязнете в чужой языковой игре), вместо этого - попробуйте его понять и проявите эмпатию. Уважение к инаковости - этическое требование постмодерна.

В мире без глобального этического каркаса ответственность становится локальной, ситуативной, но не менее настоящей. Вы не обязаны спасать человечество, но можете не предать ближнего. Не обязательно верить в Прогресс, можно не оскорблять и не подавлять слабого. Не обязательно знать Истину, но важно не лгать самому себе.

Постмодерн - это не потеря смысла, а отказ от его навязывания. Да, мы живем в эпоху, где никто не даст нам готовый сценарий, это немного пугает. Но это значит, что наша жизнь - это уже не роль, а импровизация. Мы можем быть честными с собой, не играя в чужие правила. Это сложно, но в этом и есть вкус свободы.

Вопросы и ответы

Тут я сам себе в шизостиле позадаю наивные вопросы, которые у меня самого возникали, пока я читал Лиотара, и которые я помню по околофилософским чатикам.

Q: Так что, злой Лиотар и его друзья придумали постмодерн, чтобы забрать смысл у людей и погрузить их в меланхолию и беспомощность?

A: Постмодерн - это не чей-то проект, это состояние тупика, в которое зашли рациональные метанарративы модерна, в основном “своим ходом”. Т.е. не было никакой конкретного злого актора или “силы постмодернизма”, которая разрушила веру людей, это была естественная эволюция человеческих идей и среды. Сам Лиотар не придает никаких моральных оценок постмодерну, он просто описывает состояние, как ученый.

Q: Почему практически все юзеры в рунете так не любят постмодерн и считают его вселенским злом, против которого надо идти войной и выжигать каленым железом?

A. Я думаю, у постмодерна, как у состояния, в рунете есть два типа непримиримых оппонентов:

1. Воцерковленные люди, для которых постмодерн крепко связан с какими-нибудь арт-группами, пляшущими в храмах, и воинствующими атеистами. Т.е. со всеми, кто напрямую проявляет антирелигиозность, часто в довольно хамском виде. Так что первый нарратив, который встретится в этой среде: “постмодернизм = сатанизм”. Насчет арт-групп надо сразу провести демаркацию - “эпатаж” (как художественная форма) не равно “постмодерн” (как философская позиция). Ну и, как можно было увидеть выше по тексту, правильный постмодернист будет одинаково уважать разные дискурсы, включая религиозный, так что от него вы не услышите открытой критики церкви на ровном месте. Он будет критиковать, только если церковь попробует использовать, к примеру, админресурс, чтобы устанавливать идеологический монополизм. Иными словами, постмодерн, как образ мышления, не против религии, он против навязывания любой системы как универсальной.
2. Люди с меланхолией по метапроектам. На территории бывшего СССР активно строились как минимум два из них - марксизм и либеральный капитализм. Оба завершились провально, но люди, которые верили в какой-то из них, остались в подвешенном состоянии, и не могут до конца принять их конец. И если им сказать, что время таких проектов прошло окончательно, то первая реакция будет, скорее всего, отрицание. До стадии принятия там надо по канону психологии пройти еще много шагов, так что в ближайшем времени это не поменяется.

Q: Почему постмодерн ассоциируется с глобальным капитализмом, который как-бы сам по себе метанарратив, т.е. явно его идеологический оппонент?

Вопрос про капитализм сложный, и да, здесь есть некий парадокс. Лиотар посвятил ему, к примеру, этот фрагмент в “Постмодерне в изложении для детей”:

Я ничего не сказал о капитализме. Хочу лишь обратить твое внимание вот на что: принцип, согласно которому всякая вещь и всякое действие приемлемы (позволены), если они могут включиться в экономический обмен, не является тоталитарным в политическом смысле, но он тоталитарен в языковых терминах, поскольку взывает к безраздельной гегемонии экономического жанра дискурса. Простейшая каноническая формула последнего гласит: «Я уступаю тебе это, если ты можешь взамен уступить мне то-то». И среди прочего этот жанр отличает то, что ему свойственно постоянно призывать все новые «это» для включения в обмен (сегодня, например, - техно-научные знания) и нейтрализовать их силу события посредством погашения платежа. Расширение рынка, очевидно, не имеет ничего общего с республиканским универсализмом. Капиталу не нужна совещательность политическая, да и экономическая тоже. Она нужна ему лишь социально, поскольку он нуждается в гражданском обществе для повторения своего цикла. Она для него - неизбежный момент разрушения (потребления) единичных “это” и “то-то”.

Весьма важно было бы исследовать сегодняшний статус капитализма с точки зрения тоталитаризма. Он приспосабливается к республиканским институтам, однако плохо переносит террор (который разрушает его рынок). Он прекрасно уживается с деспотизмом (мы это видели на примере нацизма). Упадок больших универсалистских рассказов, включая либеральный рассказ об обогащении человечества, ничуть его не тревожит.

Капитал, можно сказать, не нуждается в легитимации, он ничего не предписывает - в строгом смысле обязательства, - и как следствие ему не нужно предъявлять какую-либо инстанцию, которая нормирует предписание. Он вездесущ, но скорее как необходимость, чем как конечная цель. Почему он видится необходимостью, можно, я думаю, понять, если проанализировать каноническую формулу свойственного ему жанра дискурса. Тогда бы стало ясно, что за конечная цель прячется под этой видимостью - выиграть время. Эта ли цель наделяется универсальной ценностью?

Иными словами, современный капитализм можно трактовать как одну из “систем развития”, т.е. как “нечеловеческое” (см. выше). Он не гуманистический проект, не про свободу человека, не про его благо. Это система обмена, расчета и ускорения, которая вышла за пределы человеческого масштаба.

Капитализм - это и не зло в старом смысле. Он просто больше не нуждается в человеке. Он продолжит работать, даже если мы перестанем понимать, ради чего все это. Можно сказать, что постмодерн не порождает капитализм, но и не мешает ему. Они совпадают в отрицании универсальных смыслов, но идут по разным дорожкам: постмодерн - в сторону критического мышления, а капитал - в сторону бесконечного потребления.

Q: И как тогда бороться с капитализмом в рамках постмодерна?

A: Сам Лиотар не дал прямых инструкций, как бороться с капитализмом, но он размышлял о том, как можно сопротивляться нечеловеческому ускорению и тотальности. Жители эпохи постмодерна, как минимум, могут перестать помогать его строить и с ним интегрироваться.

• Если перестанете подыгрывать капиталистическому дискурсу о том, что все- товар, услуга или инвестиция. Это как-бы не прямая “борьба с системой”, а тихий саботаж, вычитание из нее. Не воюйте с маркетологами, а изучайте их методы и научите других противостоять навязыванию им ненужных товаров и услуг. Не захламляйте квартиру импульсивными покупками, заботьтесь о цифровой гигиене и откажитесь от показухи в соцсетях. Не превращайте себя в бренд.

• Замедляйтесь. Если капитализм, как система, требует ускорения, то значит низкая скорость для него смертельна. Лиотар высказывался в стиле, что письмо, чтение, размышление, искусство - это действия, которые “теряют время”. Именно в этом их сила: они неэффективны, нерентабельны, не вписываются в экономическую игру. Читайте, и пусть весь мир подождет.

• Защищайте разность и локальность. Если капитализм стремится к унификации мира для того, чтобы ему удобнее было проводить обмен, то постмодерн - это, наоборот, признание локальных дискурсов, распрей, невозможности перевода. Если видите, что вас пытаются стандартизировать, как потребителя - выходите из игры. Поддерживайте локальные некоммерческие сообщества, они не просто “ламповость”, а реальные островки непереводимого смысла, ускользающего от системы. А еще лучше - создайте свое! Преодолевайте отчуждение любым способом.

Может, конечно, все эти советы помогут, как мертвому припарка, но хотя бы вы сможете с чистой совестью сказать, что в текущих условиях сделали все, на что были способны.

Q: Постмодерн - это воук-культура?

A: Скорее нет, чем да. Они связаны, но это не одно и то же. Воук-культура выросла на тех же корнях, что и постмодерн - из идей постструктуралистов вроде Фуко, Деррида и Лиотара. Но если постмодерн - это философская критика власти, истины и языка, то воук-культура - это, кажется, сильно упрощенный экстракт этих идей, пригодный для применения на курсе Social Studies в посредственном университете, Twitter и в HR-отделе.

Лиотар там несколько книжек подряд расписывал про языковые игры и тонкости дискурсов, а воук-культура просто слепила из этого лозунг: “Слушай угнетенного, и не спорь - ты угнетаешь”.

Если постмодерн деконструировал дискурсы, то воук-культура заменила старые дискурсы на новые “правильные”, но оставила ту же структуру: кто-то говорит от имени истины, а кто-то должен каяться.

Можно сказать, что воук-культура - это как постмодерн без иронии, без эстетики, без ужаса перед тотальностью. Она выросла на его идеях, но потеряла его скепсис и глубину.

Q: Зачем ты напихал столько дебильных мемов в серьезную статью?

A: Чтобы читатель не умер от душнилова на третьем абзаце и имел мотивацию хотя бы листать дальше. Ну и еще, это мое маленькое постмодернистское творчество, и желание окунуться в лиотаровское “детство”.

Q: Модерн с метанарративами умер окончательно и уже не вернется в нашу жизнь?

A: Лиотар трактует постмодерн не как “конец модерна”, а как его перманентную критическую фазу. Т.е. модерн теперь как-бы навсегда с нами, хоть в его метанарративы никто и не верит, но все делают вид, что идут правильной дорогой (каждый в свою сторону). Возможно, пока его не сменит что-то действительно новое и совершенно иное.

Я решил тут процитировать моего друга, философа-айтишника Артема, который очень поэтично высказался на эту тему:

Я встречал мнение, что постмодерн это ипостась модерна. Дескать он лег в гроб, приготовился, подошло время… но он не умер. Лежит такой, щелкает глазами, смотрит на заходящее солнце.

Разошлись гости, понемногу насекомые слетелись на еду на столах. Ночь сменила свежесть раннего утра. А модерн лежит и все не умирает, хотя вроде бы свой внутренний ритм он давно прожил. Как будто ему на смену должен был прийти другой, но он не пришел.

Понемногу он полежал такой, поозирался, да и встал из гроба. Потянулся и пошел жить на старое место, раз уж не умирает, чего ему еще делать. Мы не называем его модерном потому что в нем уже нет этой преобразующей свежести, он ищет себе какие-то другие ритмы, может среди всех прочих он подобрал и восточные.

Так и живет, а в расколдованном мире нет заклинаний чтобы его упокоить. А может боги его прокляли на вечную жизнь.

Литература

• Лиотар Ж.Ф. - Состояние постмодерна: доклад о знании
  La condition postmoderne : rapport sur le savoir - 1979

• Лиотар Ж.Ф. - Распря
  Le Différend - 1983

• Лиотар Ж.Ф. - Постмодерн в изложении для детей. Письма 1982–1985
  Le postmoderne expliqué aux enfants : correspondance 1982–1985 — 1986

• Лиотар Ж.Ф. - Нечеловеческое: беседы о времени
  L’Inhumain : causeries sur le temps — 1988

Обратная связь

Если у вас появится острое желание надавать автору по шапке или задать свой вопрос на тему статьи, можете это сделать в моем телеграм-канале.